Неточные совпадения
Татьяна верила преданьям
Простонародной старины,
И снам, и карточным гаданьям,
И предсказаниям луны.
Ее тревожили приметы;
Таинственно ей все предметы
Провозглашали что-нибудь,
Предчувствия теснили грудь.
Жеманный кот, на
печке сидя,
Мурлыча, лапкой рыльце мыл:
То несомненный знак ей был,
Что едут гости. Вдруг увидя
Младой двурогий лик луны
На небе с левой стороны...
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол
печки, или на дверь.
Катерина Ивановна, как и всегда, чуть только выпадала свободная минута, тотчас же принималась ходить взад и вперед по своей маленькой комнате, от окна до
печки и обратно, плотно скрестив руки на груди, говоря сама с собой и кашляя.
Катерина Ивановна взяла Лидочку, сняла со стула мальчика и, отойдя в угол к
печке, стала на колени, а детей поставила на колени перед собой.
Но в
печке прежде всего начнут рыться.
Со всего размаху ударил он кулаком по кухонной
печке, повредил себе руку и вышиб один кирпич.
Он пошел к
печке, отворил ее и начал шарить в золе: кусочки бахромы от панталон и лоскутья разорванного кармана так и валялись, как он их тогда бросил, стало быть никто не смотрел!
Бедные сыны Израиля, растерявши всё присутствие своего и без того мелкого духа, прятались в пустых горелочных бочках, в
печках и даже заползывали под юбки своих жидовок; но козаки везде их находили.
Если Захар заставал иногда там хозяйку с какими-нибудь планами улучшений и очищений, он твердо объявлял, что это не женское дело разбирать, где и как должны лежать щетки, вакса и сапоги, что никому дела нет до того, зачем у него платье лежит в куче на полу, а постель в углу за
печкой, в пыли, что он носит платье и спит на этой постели, а не она.
Это случалось периодически один или два раза в месяц, потому что тепла даром в трубу пускать не любили и закрывали печи, когда в них бегали еще такие огоньки, как в «Роберте-дьяволе». Ни к одной лежанке, ни к одной
печке нельзя было приложить руки: того и гляди, вскочит пузырь.
— Что такое другой? — продолжал Обломов. — Другой есть такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, хоть иногда и барином смотрит, да врет, он и не знает, что такое прислуга; послать некого — сам сбегает за чем нужно; и дрова в
печке сам помешает, иногда и пыль оботрет…
Она одежонку на зиму дает и хлеба сколько хочешь, и на
печке угол — все по милости своей давала.
Захар, услышав этот зов, не прыгнул по обыкновению с лежанки, стуча ногами, не заворчал; он медленно сполз с
печки и пошел, задевая за все и руками и боками, тихо, нехотя, как собака, которая по голосу господина чувствует, что проказа ее открыта и что зовут ее на расправу.
— Ах ты, владычица небесная! — захрипел у себя Захар, прыгая с
печки, — когда это Бог приберет меня?
По приемам Анисьи, по тому, как она, вооруженная кочергой и тряпкой, с засученными рукавами, в пять минут привела полгода не топленную кухню в порядок, как смахнула щеткой разом пыль с полок, со стен и со стола; какие широкие размахи делала метлой по полу и по лавкам; как мгновенно выгребла из
печки золу — Агафья Матвеевна оценила, что такое Анисья и какая бы она великая сподручница была ее хозяйственным распоряжениям. Она дала ей с той поры у себя место в сердце.
— И когда это он успел опять лечь-то! — ворчал Захар, прыгая на
печку. — Проворен!
Не слышно прыжка с
печки — Захар нейдет: Штольц услал его на почту.
Беднее захудалого
Последнего крестьянина
Жил Трифон. Две каморочки:
Одна с дымящей
печкою,
Другая в сажень — летняя,
И вся тут недолга;
Коровы нет, лошадки нет,
Была собака Зудушка,
Был кот — и те ушли.
В могилках наши прадеды,
На
печках деды старые
И в зыбках дети малые —
Все ваше, все господское!
Управившись с ребятами,
В большой избе под шубою
На
печку я легла.
А зиму разговаривал
На
печке сам с собой.
В одно утро Арина явилась к нему в кабинет и, по обыкновению низко поклонившись, спросила его, не может ли он помочь ее дочке, которой искра из
печки попала в глаз.
И действительно, Аркадию отлично спалось в своем предбаннике: в нем пахло мятой, и два сверчка вперебивку усыпительно трещали за
печкой.
Девочка, которая заснула было возле
печки, вскочила и с молчаливым испугом стала глядеть на нас.
На лавке лежало одноствольное ружье, в углу валялась груда тряпок; два больших горшка стояли возле
печки.
Мерными шагами дошел он до
печки, сбросил свою ношу, приподнялся, достал из заднего кармана табакерку, вытаращил глаза и начал набивать себе в нос тертый донник, смешанный с золой.
Когда солома стала загораться, она обрадовалась, пошла в избу и привела за руку брата, Кирюшку (ему было полтора года, и он только что выучился ходить), и сказала: «Глянь, Килюска, какую я
печку вздула».
Потом мы дошли до
печки, и вижу я — там пекут калачи.
Одна из внучек, Маша (ей было три года), открыла
печку, нагребла угольев в черепок и пошла в сени.
Сын и невестка перестали его за стол сажать, а давали ему обедать за
печкой.
Они строят их так: набурят из снегу кирпичей и сложат из них дом, как
печку.
Только я вернулся и влез на
печку, слышу — батя вернулся из города.
Когда я проснулся, я увидал с
печки, что грибы мои изжарили, поставили на стол и уже хотят есть.
Иду я и вижу — впереди топится
печка.
Бабушка истопила
печку и легла отдохнуть.
Дома никого не было, я достал в столе хлеба и влез на
печку.
Голосу старика благосклонно вторил шелест листьев рябины за окном и задумчивый шумок угасавшего самовара. На блестящих изразцах
печки колебались узорные тени листьев, потрескивал фитиль одной из трех лампадок. Козлов передвигал по медному подносу чайной ложкой мохнатый трупик осы.
Нагнулся и сунул штык, точно ухват в
печку, в тело Дьякона; старик опрокинулся, палка упала к ногам штатского, — он стоял и выдергивал штык.
Учитель встречал детей молчаливой, неясной улыбкой; во всякое время дня он казался человеком только что проснувшимся. Он тотчас ложился вверх лицом на койку, койка уныло скрипела. Запустив пальцы рук в рыжие, нечесанные космы жестких и прямых волос, подняв к потолку расколотую, медную бородку, не глядя на учеников, он спрашивал и рассказывал тихим голосом, внятными словами, но Дронов находил, что учитель говорит «из-под
печки».
Из угла, от
печки, раздавался голос Томилина...
— Замок, конечно, сорван, а — кто виноват? Кроме пастуха да каких-нибудь старичков, старух, которые на
печках смерти ждут, — весь мир виноват, от мала до велика. Всю деревню, с детями, с бабами, ведь не загоните в тюрьму, господин? Вот в этом и фокус: бунтовать — бунтовали, а виноватых — нету! Ну, теперь идемте…
Изредка являлся Томилин, он проходил по двору медленно, торжественным шагом, не глядя в окна Самгиных; войдя к писателю, молча жал руки людей и садился в угол у
печки, наклонив голову, прислушиваясь к спорам, песням.
Это произнесла Лидия очень твердо, почти резко. Она выпрямилась и смотрела на него укоризненно. На белом фоне изразцов
печки ее фигура, окутанная дымчатой шалью, казалась плоской. Клим почувствовал, что в горле у него что-то зашипело, откашлялся и сказал...
Климу хотелось уйти, но он находил, что было бы неловко оставить дядю. Он сидел в углу у
печки, наблюдая, как жена писателя ходит вокруг стола, расставляя бесшумно чайную посуду и посматривая на гостя испуганными глазами. Она даже вздрогнула, когда дядя Яков сказал...
«Кто всю жизнь ставит меня свидетелем мучительно тяжелых сцен, событий?» — думал он, прислонясь спиною к теплым изразцам
печки. И вдруг, точно кто-то подсказал ему...
Вошли двое: один широкоплечий, лохматый, с курчавой бородой и застывшей в ней неопределенной улыбкой, не то пьяной, не то насмешливой. У
печки остановился, греясь, кто-то высокий, с черными усами и острой бородой. Бесшумно явилась молодая женщина в платочке, надвинутом до бровей. Потом один за другим пришло еще человека четыре, они столпились у печи, не подходя к столу, в сумраке трудно было различить их. Все молчали, постукивая и шаркая ногами по кирпичному полу, только улыбающийся человек сказал кому-то...
В городе потрескивало и выло, как будто в огромнейшей
печке яростно разгорались сыроватые дрова.
Он стоял пред Самгиным, почти прижимая его к
печке, и, возбуждая негодование, внушая подозрения, рассказывал...